Дети войны и голодного детства.

Дети войны, ребятишки на чьё детство навсегда оставила отпечаток война. Какие воспоминания остаются о самой беззаботной поре? Да и была ли она беззаботной. Такие дети взрослели намного быстрее, становились серьёзнее намного раньше, взваливая на свои маленькие, хрупкие плечи все заботы зачастую немалой семьи.
Таким ребёнком войны была и Валентина Филипповна Щенникова. Очень добрая, понимающая и трудолюбивая моя соседка. Проработав в школе учителем биологии, она и сейчас с удовольствием занимается рассадой и суетится на грядках. И урожай у неё всегда на загляденье хороший. Именно с ней я и решила побеседовать о сложном военном детстве.

«Я родилась в 1931 году в деревне Загребины. Деревня у нас была 9 домов. В двух километрах от нас была деревня Шабановы, вот там была ветряная мельница. Туда в основном возили, сколь чё, в котомках зерна. Не помню, куда ещё возили, может, к Макарью, может, в Красногорье, там поближе. Возили и прямо в город Котельнич. Посылали детей. Вот у меня брат-то ездил, который поменьше, Михаил. Они считались ведь уже, как большие мужики. Они и косили, сколь возможно было, на косилках. Но во основном косилку использовали для косьбы зерновых. Косили по двое: один понужает лошадей, а второй накладывает на пилу, а мы за ними бегали и вязали снопы. Надо было успеть. Несколько человек в круговую стояло. Шибановскую мельницу остановили в войну.
У нас одна женщина из деревни ходила в сельсовет, пришла и объявила всей деревне: «Бабоньки, война ведь началась!» Бабы кто заревел, кто застонал, кто чего. Так покружались и разошлись. Потом сразу мужиков стали забирать на фронт. Стариков да самых маленьких оставляли.
Моего отца звали Загребин Филипп Владимирович, 1898 года рождения. Ему уже было 43 года, когда его взяли в трудармию. Помню, повезли его на телеге, я заревела. Служил он в Марадыково. Они там загружали и выгружали химическое оружие. От нас, из деревни, много было таких взято в трудармию. Мама ему носила еду, пешком ходила. Когда едет оттуда, то договорится с начальством и на товарняке, на подножке, до моста доедет, а пред мостом (через Вятку) спрыгивала под откос, так как мост охранялся. Потом через переправу в посёлке Затон. Раз в месяц она ходила, носила ему сухари, а нам и самим-то нечего было дома ести. Мама всё тряпьё, всю материю, что дома было, продала.
Старшего брата, он с 1925 года, взяли на фронт. Младшего, он 1927 года рождения, взяли в конце войны, 7 лет он служил в Прибалтике, а там были бандеровцы. Отца долго не отпускали, но потом он пришёл в отпуск. Он пришёл, господи, - тень от человека. Сколь-то побыл дома, потом поехал к Макарью. Кукушкин (врач) дал ему месяц больничного, сказал, что высшая степень истощения. Там (в трудармии) их же ничего не кормили. Летом они сами ходили грибы, да ягоды собирали. Но что это за еда для мужика! Но мама его на ноги подняла, откормила. Он из отпуска долго не возвращался, и его в Марадыково потеряли. Приехали за ним 2 офицера.
И так ести нечего, а пришлось ещё и этих паразитов кормить, а они две ночи ночевали. А потом он туда не поехал, а пришёл в военкомат и попросился в другое место. Ну и чего, разве лучше куда направят?! Направили его в Кизил, в шахты. Потом он или сбежал, или в отпуск пришёл, не помню. Но больше он никуда не поехал, был дома. Потом, года через два, за ним приехали, забрали в тюрьму, посадили в Макарье в подвал. Давай судить. Ничего ему не присудили, он ведь был уже стар. Старик, а всё ещё служит в армии, да и война давно закончилась, да и оба сына на войне воевали. Помню, вот сижу дома на полатях, он заходит, я как взреву: «Папка! Ты совсем?» Он тоже заревел: «Наверно, совсем». Вот мытарство какое пережил.
Как на войну стали собирать, дак в деревне остались два старика: Афоня и его брат Алексей. Вот совершенно противоположные два человека. Вот этот Алёша, он всех ребёнков, вот Михаила у меня, Лёньку, Шурку… он всех научил сапожничать. Он сам сапожничал, и они под его руководством шили. Себе шили из старья (находили старьё-то), мне брат Михаил сам сшил ботинки. Уже потом ходила училась в школу босиком, а ботинки через плечо. Раз, помню, бежала, да запнулась о камень, ноготь оторвала. А сама думаю: «Слава Богу, что босиком шла, а то одела бы ботинки, запнулась и порвала бы их.» А ведь они одни, я их берегла очень.Ходили в основном босиком, ведь даже лапти купить нужно. Мама приспособилась сама плести, Алёша её научил.Алёша на людей не шил, а вот научить, показать - это да. Это ему большая благодарность и сейчас.
А второй брат – Афоня – дуралей. Он злой такой, ненавистливый. Он женщину одну, по сути дела, посадил в тюрьму. Она детям своим с сушилки принесла зерна немного, поести. Он настучал на неё. Три года она отсидела, а потом в деревню не вернулась. Уехала в Нижний Тагил, была грамотная. А дети дома остались одни. Райка, её дочь, моложе меня была, Сашка – мой ровесник, а Лёнька с 1928 года. Помню, одеть нечё было, но у них был тулуп зимний. Тулуп один, а брата-то два. Один пошёл, а другой кричит, что ему тоже тулуп нужен, а первый всё равно пошёл. Дак, младший взял нож и хотел полу отрезать у тулупа, хвать, да и по брюху. Увезли его на лошади в больницу, зашивали.
Женщины в войну скот держали, да воровски косили ночью. Ведь весь день в поле. А рабочий день не такой, как сейчас был. Солнышко встанет, так и пошли на работу, в 5 утра. В 5-то часов точно выходили. А в 8 часов приходили на завтрак, потом ещё с завтрака до обеда, ещё придут на обед, потом после обеда до ужина работают, до потёмок. Да ведь и дома-то иной раз некогда своё жать, косить. Если скотина была плоха, то дорезали и делили на всех. У нас в деревне был центр колхоза им.1 Мая. Лошади были, овцы. Лошади, как тягловая сила. Но под весну лошадей на верёвках держали. Они уже стоять не могли.
Мы жили, все налоги платили, а налоги: мясо, молоко, деньги. Куда-то всё это возили в Макарье. Помню, на мясо взяли самую большую овечку и повезли, а сами-то мы мясо малюсенькими кусочками ели. А молоко носила я, вот, наверно, поэтому и не выросла. Мама вешала мне через плечо молоко. Дак, чтобы меня не посылать каждый день, да понемногу, она решила через день, да помногу. Люба Кирпикова работала там, в приёмном пункте. Как сейчас помню, пришла я, вылила молоко в молокометр, стою около его. Сама с молокометр. Люба окинула всех взглядом и кричит: «Это чьё молоко-то?» Я говорю: «Моё» Она мне и говорит: «Девка, у тебя мати родная ли!?» Я тут и заревела. Носили за 3 км это молоко. Я слыхала от других, что мамы им вешали четвертную бутылку на плечи, как рюкзак, дак и идёшь весь день. Ведь четвертная-то полегче. Надо было 120 литров молока сносить. Налоги были и деньгами, а кому нечем платить, то самих людей забирали на лесозаготовки. Вот в одной семье мать не ходила в колхоз работать, потому что там ничего не платили. Дак её забрали куда-то и увезли, а троих детей одних оставили. Что с ними дальше было, не знаю.
Помню, как в один из летних дней играли на дороге в деревне, как обычно. Вдруг все умолкли. На двух телегах, запряжённых лошадками, из Котельнича привезли детей. Мне было 10 лет, поэтому я помню этих ребят. Они отличались от наших местных, были более общительны, деревенские их дичились. Запомнилась мне одна рыжеволосая девочка, очень бойкая была. А совсем маленьких ребят среди них не было. Все старше 10 лет. Женщины деревенские, как увидели ленинградцев, так сразу заохали, запричитали. Многие приносили им молока, сметаны. Потом ребят разместили в домах местных жителей на ночь. А утром их увезли в детский дом в село Курино.
Всем в войну тяжело было, а детям тем более. Бывало, что и ести нечё, совсем нечё. На траве жили. Пухли ребёнки, умирали с голоду. У меня у мужа четверо братьев умерло от дизентерии, двоих в одну могилу положили. Друг за другом умирали. Подумаешь сейчас, какая жизнь-то была. Зачем и жили люди? Это мы сейчас ноем, что жизнь плохая, а ведь это несравнимо. Сейчас жаловаться на жизнь не стоит!»

С. Криницына, с. Макарье
фото автора